Вычеркнуть и забыть

Вычеркнуть и забыть

Самая известная книга Даниила Андреева – «Роза Мира», но, оказывается, его любимым цветком был репейник, в ней даже не упомянутый. Об этом рассказал мне Борис Чуков, последний из близких знакомцев поэта: «В репейнике он видел тонкую связь с иноматериальными мирами…» 

Роза и репейник

Даниилу Андрееву всегда не нравилась собственная внешность. Фото из книги Аллы Андреевой «Плаванье к Небесной России»

Впрочем, говоря о «зацветающих лугах», Даниил Андреев не назвал в своем трактате по имени ни одного цветка. А в стихах воспел только лопух, который и называют репейником:

А еще я люблю их –

Прутья старых оград

у церквей,

Если в медленных струях

Нежит их полевой тиховей.

*

Здесь бурьян и крапива

Да лиловые шапки репья…

Так что любимый его цветок растет, в отличие от мистической розы, рядом с церковью на православном погосте:

Вон у бедной могилы

Исполинская толщь лопуха.

*

Убеленные пылью,

Эти листья

над прахом взошли,

Как смиренные крылья

Старых кладбищ

и вечной земли.

*

И отрадно мне знанье,

Что мечта моя будет –

в стихе,

Дух – в небесном скитанье,

Плоть же – в мирном, седом

 лопухе.

Тут вспомнится тургеневский Базаров: «Умру, лопух вырастет». Мережковский, процитировав нигилиста в «Грядущем хаме», добавил: «Нил Сорский завещает не хоронить себя, а бросить где-нибудь в поле, как «мертвого пса»: в обоих случаях, несмотря на разницу в выводах, одна и та же бессознательная метафизика – аскетическое презрение духа к плоти». Но если, по Даниилу Андрееву, плоть, то есть прах сохранит благодаря названному им «крылатым» лопуху связь, и связь тонкую с иноматериальными мирами, то какое же тут презрение духа к плоти? Не поэтому ли репейник его любимый цветок?

Тот же Чуков сообщил мне, что любимой сластью Андреева был зефир. Это, наверно, из детства. Зефир напоминает и о божестве ветра из Гомера, и пушкинское «Ночной эфир струит зефир…».

Из других воспоминаний известно, что автор «Розы Мира» очень любил творог, даже называл его основой земной пищи. И это тоже из детства. Может быть, из любви к весеннему празднику, к Пасхе, связанной у него с вкусом творожной пасхи. В ней тоже – плоть и дух. Чуков рассказывал, что, когда он вышел из заключения, Андреев у него сочувственно спросил: «Вы, наверное, давно не пробовали пасху, куличи?..» – «Нет, почему же, – ответил тот, – мне присылали родители…» Чуков сидел во времена помягчевшие, недолго и не во Владимирском централе.

Сеанс на нарах

В книге «Плаванье к Небесной России», в главе о лагерном житье-бытье Алла Александровна описывает, как они праздновали Пасху, как устраивали «вертеп на нарах». Но однажды она рассказала о спиритическом сеансе, устроенном ими в лагере.

Для этого они собрались на тех же нарах небольшим кружком. В то время, перед самой смертью Сталина ходили слухи, что их всех скоро расстреляют, чтобы освободить место для вновь посаженных вместо уже изработавшихся. И все лагерницы тревожно обсуждали, что с ними будет. Это был их первый вопрос к духам.

Ответ своей неожиданностью поразил, как гром небесный: «Вас всех скоро освободят, и вы вернетесь по домам».

Алла Александровна задала вопрос о муже, о том, уцелела ли рукопись романа «Странники ночи».

Ответ был туманным: «Он еще много напишет значительных трудов…» А о «Странниках ночи» – ни слова.

Вычеркнуть и забыть

Вдруг приснилась покойная Алла Александровна. Чем-то недовольная, сердитая. Я передаю ей вышедший в прошлом году четырехтомник Даниила Андреева, и она сразу начинает в нем что-то, во сне знаю – относящееся к ней, быстро вычеркивать.

Как раз вчера была годовщина смерти Даниила Андреева. И опять вспомнилось, как Алла Александровна повторяла, обрывая себя: «Это надо забыть, забыть», когда мы стояли у могилы Добровых-Коваленских, родных Андреева, похороненных не вдали от него на Новодевичьем. Тогда она вдруг рассказала о пропавшей шкатулке с драгоценностями Екатерины Михайловны, умершей в январе 1943-го, через полгода после сестры, которую Даниил звал мамой. Он в это время был на фронте. Видимо, Алла Александровна винила в пропаже Коваленских. Но и Коваленский чего-то не мог ей простить до самой смерти.

А в Лефортове допросными ночами она заклинала себя: «Запомни! Запомни!»

Два портрета

Друг Даниила Андреева потомственный художник Глеб Смирнов не отличался ни лирической силой в элегических пейзажах, на которых иногда мелькают старые храмы, ни живописной дерзостью. Так мне кажется. Но, не принявший ни одного «-изма» века, он в своих работах честен. Это достоинство. «Мой папаша сухой портретист-реалист», – сказал о нем сын-авангардист, не щадивший в последних писаниях никого – ни своих, ни чужих, ни даже самого себя.

Даниил Андреев не раз гостевал на даче Смирновых в Перловке на улице Либкнехта, занимая утлый флигелек. Такие разные, они дружили и, кажется, понимали друг друга. Вместе ездили в 30-х в Троице-Сергиеву лавру, в Радонеж, вместе заказали и отстояли в звенигородском соборе панихиду по Владимиру Соловьеву.

Сын художника свидетельствовал, что отец в 1935 году написал большой портрет Андреева маслом, висевший у того в комнате и конфискованный при аресте. Если это верно, то портретов было два. Два варианта. Уцелевший воспроизведен в посмертной книге Алексея Смирнова «Полное и окончательное безобразие». На нем изображен задумчивый поэт с левой рукой у лба и с правой за лацканом двубортного пиджака. Точно так же он держит руку на известной предсмертной фотографии – привычная поза.

Фотография сделана Борисом Чуковым, видевшим уцелевший смирновский портрет, который самому художнику, как мне рассказывал Чуков, не нравился. Поэтому Глеб Смирнов только перед приходом друга вешал его на стену, а затем снимал. Однажды торопливо повешенный портрет упал на усевшегося под ним поэта.

Однако я больше верю в то, что портрет, пропавший при аресте, не угодил самому поэту. И как раз он держал его засунутым за диван или за шкаф. И не из-за того, что портрет казался неудавшимся, а потому, что, как вспоминала Алла Александровна, ему всегда не нравилась собственная внешность. Тем более он мог не понравиться самому себе старательно изображенным другом-реалистом в застылой романтической позе. На стену портрет возвращался только тогда, когда Даниил Леонидович ждал Смирнова в гости. Не хотел его обижать. И однажды в спешке повесил так неловко, что полотно сорвалось с гвоздя на присевшего под ним художника. Но тот переиначил обидную для него историю. Правда, это только мое предположение.

Кораблик и туча

Даниил Андреев и Татьяна Оловянишникова познакомились, как она вспоминала, году в 1910-м или 1911-м. То есть вскоре после того, как Добровы поселились в Малом Левшинском. Оловянишниковы жили близко – в Савеловском переулке, дом 12, там, между Остоженкой и Пречистенкой, немало домов принадлежало им. Оловянишниковы – старинный ярославский купеческий род, вышедший из монастырских крестьян. Сама фамилия произошла от семейного дела – колокольного литья.

Они вместе учились читать и писать у тети Шуры, и тогда он гордился, что старше Тани на один день, относясь к ней покровительственно. Это осталось на всю жизнь. В последних письмах к нему, уже умирающему, она писала: «Родной мой, вся, вся ведь жизнь связана с тобой… И спасибо тебе за то, что ты был со мной, «освещал»… ее».

В детстве Даниэль Андре, как он подписывал тогда свои сочинения, составлял списки сверстников, которым выставлял отметки. В одном из них – «Баллы мальчикам» – немало Оловянишниковых: Иван 4+, Алексей 5–, Юрий 4. Это братья Татьяны. А кроме них – Балтрушайтис Георгий 4+. Георгий был сыном ее тети, Марии Ивановны, жены поэта Юргиса Балтрушайтиса.

Татьяна и ее три брата осиротели в революцию – мать, Вера Николаевна, умерла в 1917-м. Отец, Иван Иванович, тяжело больной отправился в конце того же года в сопровождении брата в Ялту, лечиться. Ялту в январе 1918-го захватили матросы. Владимир Набоков вспоминал, что «большевистские матросы привязывали тяжести к ногам арестованных жителей и, поставив спиной к морю, расстреливали…». В том же году он опубликовал в «Ялтинском голосе» стихотворение «Ялтинский мол», начинавшееся так: «В ту ночь приснилось мне, что я на дне морском…». На дне он увидел, как «двигались в мерцающих лучах/ полускелеты, полулюди…». Мертвецы обвиняли:

Преступники – вон там,

На берегу страны любимой,

По воле их на дно сошли мы

В кровавом зареве, разлитом

по волнам.

Но здесь мы судим, строго

судим

И ничего не позабудем...

Стихи не ахти, но они – свидетельство. В его зрелых стихах о России похожие сны:

Бывают ночи: только лягу,

в Россию поплывет кровать,

и вот ведут меня к оврагу,

ведут к оврагу убивать.

Братья Оловянишниковы могли погибнуть не только на ялтинском молу. Убивали и грабили всюду.

В детской тетради Даниила есть его рисунок с зачеркнутой подписью: «Сознательный большевик». Большевик с папиросой в зубах увенчан бескозыркой.

Жизнь Оловянишниковых, упомянутых в его тетрадях, оказалась некупеческой. Иван Оловянишников и Георгий Балтрушайтис оказались во Франции. Георгий, арестованный в 1938-м, погиб в Норильске. Только у Алексея, получившего от Даниила 5 с минусом, жизнь прошла в России и была долгой.

Их сестре Татьяне жилось трудно, горько. Перед самой войной с дочками-погодками она поехала в деревню мужа и там застряла надолго. Муж, Василий Никитич Морозов, умер в блокадном Ленинграде. А тогда, в начале июня, она повидалась с друзьями детства, радовалась, что Даниилу так понравились ее девочки, а он им, и тот пообещал приехать к ним в Филипповскую. И приехал сразу после войны, летом 1945-го. Девочки выросли.

Когда Татьяна узнала, что Даниил арестован, она бесстрашно пришла на Лубянку с передачей, которую, конечно, не приняли. И сразу после освобождения он увиделся среди самых близких друзей прежде всего с Татьяной и ее дочерьми. Старшая, Вера, участвовала в венчании Даниила Леонидовича с Аллой Александровной: Чуков и она держали над ними венцы.

Он писал Морозовым письма. Уцелевшие опубликованы. В одном из последних интересовался «как идет жизнь в семье Морозовых», спрашивал: «…Вера напишет хоть открыточку?»

И вот, когда готовился том с перепиской Даниила Андреева, я отправился к Вере Васильевне за его сохранившимися в семье открытками. Письма и ее матери, и ее уже были переданы Алле Александровне.

Меня встретила усталая старушка с добрыми глазами. Она показала фотографии учеников и преподавателей гимназии Репман, правда, фотографии с Даниилом Андреевым среди них не было. Старательно перебирала семейные бумаги, альбомы, показала снимок 1901 года большой семьи Оловянишниковых. Отдала мне письмо андреевского друга и подельника Алексея Шелякина, в котором тот писал о Данииле, и приготовленные Верой Васильевной выписки из разных писем матери, и открытки. Две были отправлены 11 апреля. Первая Татьяне Ивановне: «Поздравляем и радуемся, что ты существуешь на свете. Даниил. Алла». Вторая ей. Видимо, поздравления отправлены к Пасхе, к 13 апреля.

Помню мужа Веры Васильевны, в креслице сидевшего у окна, молчаливо и добродушно улыбавшегося ветхого старика. Больной, он уже почти не мог ходить. Арестованный в 1936-м, «отбухал» в Норильске, сказала мне она, 18 лет за террор.

Муж был старше ее именно на 18 лет. В том же году он умер. Через два года не стало Веры Васильевны.

Потом уже я узнал, что муж ее, Никанор Петрович Палицын (чуть ли не из тех исторических Палицыных), сидел в Норильске с Львом Гумилевым, дружил с ним. Их солагерник Сергей Штейн (Снегин) писал: «Никанор Палицын, отчаянный химик-органик, смело бравшийся синтезировать любое лекарство, препарат и вообще все, что поддается химическому расчету. Высокий, худой с усиками, с тонким голосом, быстрыми движениями, он был обаятелен…»

Гумилев звал Палицына Никачкой. Тот, говорят, помог ему выжить в Норильске. После освобождения и реабилитации Палицын работал у академика Несмеянова, знаменитого химика.

В кухне у Веры Васильевны висели доски, ею расписанные. И глядя на сухонькую старушку, читая адресованную ей нарядную открытку с поздравлением с днем рождения, на которой был изображен сказочный кораблик под парусом: «чтобы жизнь твоя была похожа на этот кораблик, плывущий по голубой реке среди цветущих лугов», я думал о горьком и страшном. А потом прочел ниже загадку, проиллюстрированную на открытке:

Летит орлица по синему небу,

Крылья распластала,

Солнышко застлала.

Отгадка: туча. На открытке летит вместе с облаками птица – туча. Кораблик бежит под тучей.

Знаки

Последний раз я виделся с Аллой Александровной в среду 27 апреля 2005 года, зайдя к ней, как мы и условились. Утром 1 мая донеслась страшная весть о ее гибели. Больше в доме в Брюсовом переулке я не бывал. Так он и сгорел для меня вместе с нею, полыхнул, оставшись в памяти светлым окном, в котором реяли высокие крыши и отблески Небесного Кремля, диваном, полукруглым столом, у которого она обычно сидела под этюдом голубой горной долины среди курящихся высей Горячего Ключа, где дописывалась «Роза Мира».

Той же последней весной она рассказала мне о нечаянной встрече с Ириной Кляйне, детской подругой Даниила, дочерью его гувернантки: «Как-то мы ехали в троллейбусе, перед нами, через два сидения, сидела женщина с пышными белоснежными волосами, которыми мы с Даниилом залюбовались. Когда она вышла и Даниил глянул за окно, он узнал Ирину Кляйне. «Кляйне, Кляйне», – закричал он. «Данечка!» – она его сразу узнала, но троллейбус уже покатил. Кляйне (то есть – маленькая, домашнее прозвище) была теперь Ириной Ивановной Запрудской. Ее муж бывал в Китае и привез оттуда и показывал нам страшные фотографии публичных казней».

Эта их встреча случилась незадолго до того, как они оказались на Лубянке. И Алла Александровна вспоминала, что, очутившись там, в подвалах, она в ужасе ждала, что вот сейчас ее поведут расстреливать… Потом вспоминала о допросах и пытках бессонницей в Лефортове.

Может быть, показанные им тогда картины китайских казней были знакомы?

Помню, с Аллой Александровной в августе 1997-го мы ездили во Владимир – рассказывать о Данииле Андрееве в областной библиотеке. На другой день прошлись у белых узорчатых стен Дмитриевского собора, зашли в Успенский. В нем шла служба. Мерцали свечи, но было темновато. Давным-давно, когда я еще и не слышал имени автора «Розы Мира», меня поразил здесь трубящий ангел Страшного суда, написанный, по преданию, Андреем Рублевым. Но в этот раз я его не увидел, не рассмотрел на потускневших стенах. Не хватило света. И это, наверное, был знак. Только не угаданный.

Через 10 лет после гибели Аллы Александровны отмечалось ее 100-летие. В феврале открылась ее выставка в Музее Востока. Выставка небольшая – монгольский цикл. Открытие праздничное, с речами, с музыкой – арфа, флейта, скрипка…

Позже, на вечере ее памяти в Музее Горького Марина Тимонина рассказала, как в Монголии, куда они вместе ездили, только одна Алла Александровна не испугалась смотреть на ритуал убиения барана, которого зарезал, полоснув по горлу, монгол, коему разрешалось это делать, так как у него было четыре родинки… За монголом этим специально съездили за десятки километров. Такие монгольские казни.

В том же мае мы, несколько человек, друживших с Аллой Александровной, отправились в Сергиев Посад встретиться с читателями библиотеки имени Василия Розанова, поговорить о Данииле Андрееве. По пути к библиотеке неожиданно увидели дымящееся трехэтажное протяженное здание, окруженное пожарными и любопытными. Выгоревший верхний этаж зиял и курился, из дверей подъезда выходил перемазанный гарью пожарный. Дымный воздух горчил. Таким вот происшествием по соседству с лаврой нас встречали. Кто-то пошутил: «Здесь без Даниила Андреева не обошлось». Да, в это легко поверить. Он по этим улицам когда-то хаживал.

Но и этот знак мы не разгадали.

Борис Николаевич Романов – поэт, литературовед.

https://www.ng.ru/ng_exlibris/2023-02-01/12_1162_andreev.html

Похожие статьи:

Даниил Андреев2 ноября 1906 г. родился Даниил Андреев

Роза МираДаниил Андреев и его труд "Роза Мира"

Роза МираРоза Мира Даниила Андреева

Даниил АндреевЛюди под солнцем: "Даниил и Алла"

Даниил АндреевМистики: Взрастивший розу всех религий

48 просмотров

Рейтинг: 0 Голосов: 0

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!